<

ТРИ СЕСТРЫ, ИЛИ ФИГУРА УМОЛЧАНИЯ

Георгий Аркадьевич Шенгели (1894—1956) принадлежит к младшим поэтам Серебряного века. В начале литературного пути совершил турне по городам России от Петрограда до Тифлиса с Игорем Северяниным. Был дружен с Волошиным и Мандельштамом, Нарбутом и Ахматовой. Выработал свою поэтику, которую назвал “атомистической” (если материя состоит из неделимых частиц — атомов, то поэзия, по Шенгели, создается из ряда образов, где каждый есть синтез зрительных впечатлений и всякого рода знаний). Книги стихотворений “Раковина” (1922) и “Норд” (1927), а также переводы Эредиа и Верхарна принесли ему известность в Москве литературной. За “Трактат о русском стихе” он был удостоен звания действительного члена Государственной Академии художественных наук. Брюсов пригласил его в качестве профессора вести курс стиха во ВЛХИ. В 1925—1927 годах Шенгели избирают Председателем Всероссийского Союза поэтов. “Георгий Аркадьевич устраивал всех, — вспоминал в начале 70-х Рюрик Ивнев, — подлинный поэт, он вызывал уважение своими обширными познаниями, был объективен”.

В 1927-м Георгий Шенгели вступил в полемику с “агитатором, горланом, главарем” и выпустил книгу “Маяковский во весь рост”, с не потерявшими по сей день остроты разборами стиха Маяковского. В ней подмечены и важные черты его характера и манера поведения. Однако, апеллируя к современникам, Шенгели был вынужден говорить на их языке, и общая оценка (Маяковский — выразитель люмпен-мещанства) кажется несколько надуманной.

Эта книга принесла Шенгели крупные неприятности. Он стал постоянной мишенью для партийной критики. Особенно после того, как Сталин наложил на письме Л.Ю.Брик резолюцию, начинающуюся словами: “Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи”. Маяковского возвели в культ, а за Шенгели закрепили ярлык — “травил Маяковского”.

С трудом удалось ему издать “Избранные стихи” (1939), в предисловии к которым академик А.И.Белецкий писал: “Шенгели — поэт большой литературной культуры”. В послевоенные годы печатали только его переводы, среди них Гюго и Байрон.

В неопубликованной части литературного наследия Шенгели обращает на себя внимание поэма “Эфемера”. Она начинается строкой “Поэмка мне приснилась...” Надо сказать, что сны, остраненные видения, лирические ситуации, граничащие с абсурдом, — занимают в поэзии Шенгели заметное место: от раннего стихотворения “Кувшин” (1920), где дана сцена искушения Славой, до позднего стихотворения “Сон” (1955), в котором растворена боль по рано умершему отцу.

О чем же поэма? Георгию Шенгели “приснились” три сестры, жены капитанов, живущие в южном портовом городе. Вот только имя младшей из них он не в силах вспомнить. Он точно называет приметы наступившего XX века: восстание на Мартинике, “боксерское восстание” в Китае, восстание матросов на броненосце “Потемкин”. Он живописует гостиную сестер, показывает их душевную открытость, доброту, и только третья — она и есть Эфемера — присутствует в этом мастерски написанном сне промельком, или лучше сказать — эфемерно.

После десятилетий ломки страны автор возвращается в знакомый дом, где застает двух сестер, а третья отсутствует. Кто же она? Писалась “Эфемера” на склоне лет, когда все иллюзии у автора были изжиты. Победа в Великой Отечественной войне, за которую заплачена страшная цена, не принесла хотя бы частичной свободы и справедливости. Написанные книги весомым грузом лежали в столе, шансов на их издание — никаких. И громче иных мелодий в памяти звучал мотив Утраты. Прежний, давний и цельный мир распался, о нем иллюзорно напоминал время от времени возникающий женский образ. То ли юношеской любви, то ли не нашедшей пути к нему Славы. А быть может, и той гостьи, что не ждут. Когда-то Игорь Северянин в стихотворении “Георгию Шенгели” писал: “Ты — завсегдатай мудрых келий, Поющий смерть, и я, моряк, Пребудем в дружбе: нам, Шенгели, Сужден везде один маяк”. Надо отдать должное, Северянин уловил в младшем собрате по перу тягу к высокому искусству и вкусовое пристрастие к теме смерти. Если учесть, что в “Эфемере” неназванная третья из сестер ищет автора и скоро придет в дом, то последнее предположение весьма вероятно.

Интересна поэма и с формальной стороны. Все поэмы Шенгели написаны в традиционном ключе: они имеют строгий сюжет, завязку действий, героев и антигероев, кульминацию, эпилог (см., к примеру, книгу “Вихрь железный”, мной составленную^* ). Но “Эфемера” — поэма иная, скорее модернистская. Это поток сознания, сон, в рамках красочного стиха. Превосходно вооруженный филологической культурой, поэт достигает эффекта благодаря сжатости стиха, его энергичности, когда отсутствие рифм при чтении не замечается.

Прав был почтенный академик А.И.Белецкий в оценке поэта Георгия Шенгели, читатели “Ариона” имеют возможность убедиться в этом воочию.

Михаил Шаповалов

Георгий Шенгели

ЭФЕМЕРА
поэма

Поэмка мне приснилась -
В книжечке записной,
Толстенькой и квадратной,
Величиной в ладонь,
И - странно - на обложке,
На голубой бумаге
Клочки зеркальной фoґльги
Гнули лукавый блеск.

Ты помнишь, в "Дон Кихоте" 
Рыцарь какой-то есть, 
Чей панцирь был усеян 
Луночками зеркал; 
И карусели крутят 
Зеркальные осколки, -
Приклеенный к дельфинам 
Блестящий пересверк.

Нелепо и прекрасно
Игрою детских тайн
В сплошной тяжелой плоти
Отверстьица в простор:
Сиянье, невесомость,
Воспоминанье светов,
В которых мы купались, -
Души и мотыльки.

Поэмка мне приснилась...
Какой-то милый порт,
Тонкие стрелки молов,
Выдвинутых в лазурь,
Белые канонерки
И черные фелюги,
И яхта адмирала
С названьем "Эриклик".

И там, за третьим молом,
У городской черты,
Вдоль набережной тихой
Вытянулся бульвар
И белые постройки
Без всяких украшений,
И между ними домик
В зеленых жалюзи.

И в нем, в квартирке левой,
Три женщины живут,
Три очень молодые,
Дружные три сестры.
Одну зовут Людмилой,
Зовут вторую Ольгой,
А младшую - не помню,
Не помню, хоть убей!

У них в гостиной, знаю,
Пьянино у стены
И лаковые ширмы
В драконах золотых,
Японские подносы
И виды Фузи-Ямы,
И на пьянино ноты:
"Ля птит тонкинуаз".
Еще начало века.
Еще по вечерам
На стол приносят лампу
В матовом колпаке,
И граммофоны - редкость,
И про аэропланы
Только в журналах детских
Можно порой прочесть.

И все же новой эрой
Веет сквозь жалюзи:
Боксерское восстанье
Едва усмирено;
Поэт Валерий Брюсов
Поет про "полдень Явы",
Тихого океана
Муссоны дуют в Крым.

У трех сестер альбомы:
Открытки и фото, -
Пять узких труб "Аскольда",
"Варяг" и "Ретвизан",
И мичманаґ в чеканных
Воротничках крахмальных,
И, в кимоно павлиньих,
Куколками, мусме.

И пусть на Мартиниґке
Лавой смерти Сен-Пьер,
В купринском "Поединке"
Пусть гибнет Ромашёв, -
Прелестно утро века,
И нежен корилопсис,
И поджиданье сладко
Уехавших мужей.

Три милые сестрицы
Живут одной семьей, -
Насмешницы, певуньи,
Охотницы болтать.
Их в городке не любят
За нрав и миловидность,
За то, что офицеры
У них весь день торчат.

Редко в Морском собранье
Увидишь трех сестер,
Балы в Английском клубе
Не очень манят их,
Зато в казармах флотских
На всех матросских елках
Они всегда готовы
"Русскую" отплясать.

У них за самоваром
Сборища мичманов,
"Сережи" и "Володи"
Конфекты носят им,
И горечь дел служебных,
И кислоту романов
Вареньем из инжира
Привыкли заедать.

И даже младший флагман,
Сухой контрадмирал,
Решается порою
"Зайти на огонек";
В прихожей скинет кортик,
Поправит ус колючий
И выслушает кротко
Вопрос про ревматизм.

Их в городе не любят
За то, что любят их,
За то, что в их квартирке
Ни грана скуки нет,
За то, что отовсюду,
Из Мельбурна и Фриско,
Приветственные письма
Им пишут моряки.

И в самом деле - трудно
Понять, в чем их магнит:
Ну, юмор, ну, романсы,
Ну, острый язычок;
Начитаны не очень,
Умны не чрезвычайно,
Мужьям верны как знамя,
Ужины - без вина...

И все же их квартирка
У городской черты -
Оазис дружбы резвой,
Бездомных дум приют:
Им врождено уменье
В любой душе застылой
Найти струну живую
И тронуть ту струну.

Но все должно свершиться,
Что век в себе взрастил:
Кровавый бред Артура,
Цусимы черный бред,
Потемкинская сага,
Святая клятва Шмидта,
Расстрел на Березани,
Столыпин и Азеф.

Людмилы муж повешен;
Муж Ольги утонул;
Муж третьей был в отряде
Карательном, палач,
И в скорости пристрелен
Мальчишкой-слесаренком,
А из друзей - десятки
Исчезли навсегда...

Поэмка мне приснилась
В книжечке записной,
Блестя зеркальной фoґльгой
В обложке голубой, -
И я пошел далеко,
Туда, за мол, за третий,
И стукнул наудачу
В старые жалюзи.

Я был почти уверен,
Что никого там нет,
Что сорок лет умчалось,
Все безнадежно смыв,
Что, если мол изглодан,
И мне шестой десяток,
То трех сестер наверно
Давно уж нет в живых.

Но тотчас дверь отворилась,
Женщина смотрит в щель.
(А трех сестер я в жизни
Не видел никогда):
"Людмила" - "Здравствуй, Ёрик!
Входи". - "А где же Ольга?" -
"И Ольга здесь". - "А третья?"
(Не вспомню, хоть убей!)

"Забыл? Ай, ай, как стыдно!
Да, нашей третьей нет:
Она тебя искала
По разным городам;
Но, если ты приехал,
Она вернется тоже.
Идем. Устал с дороги?
Садись и отдохни..."

И вот, сижу в качалке;
Готовит Ольга чай;
Сияют лаком ширмы
В драконах золотых;
Людмила мне смеется,
Такая молодая,
Веселая такая:
"Какой ты стал седой!"
                     14 ноября 1946 г.
                            Публикация М.Шаповалова

* М.: "Современник", 1988.