. . .
  
Начать, как ветер в ноябре:
Расправить пальцы на дворе
И запустить подгнивший лист
За воротник,
Рукой прогорклым тополям
Махнуть - и галкой на поля,
Прикрыв глаза, срываясь вниз
В пшеничный крик.

Продолжить в толще стылых вод:
Спиной держать метровый лед,
Кормить собой замерзших рыб
И ждать весну, -
И там, в один прекрасный день,
Стряхнув привязчивую лень,
Залить подвалы и дворы
Во всю длину.

Закончить в глубине земли:
Деревья обращать в угли
И гнить, все крепче становясь
И все черней,
На солнце греть ладони гор
И подставлять ветрам простор,
В воде за волосы ловя
Остатки дней.

  
. . .
  

Когда-то я не умел заправлять одеяло,
Но теперь это время прошло:
Пододеяльник утратил свои тайны
И даже стал меньше.

Когда-то я стеснялся ходить в магазин,
Но теперь все иначе:
Самообслуживание так анонимно
В этих огромных ангарах.

Когда-то я боялся купить себе музыку -
Вдруг родители не одобрят? -
Но теперь у меня есть плеер, и вкусы
Не подлежат обсужденью.

Когда-то меня смущали девичьи лица:
До дрожи, до боли в горле -
Но теперь я лежу с ними рядом в кроватях
И даже спокоен.

И только стихи остались на том же месте:
Никому и всем сразу.
Площадь поверхности языка
Неизменна.