Эта публикация представляет русскому читателю творчество Иегуды Амихая (1924—2000) — последнего великого еврейского поэта ХХ века.

“Я социалист, сионист и оптимист”, — говорил о себе Иегуда Амихай. Социализм и сионизм Амихая остаются в основном за пределами его поэзии, оптимизм же его достаточно своеобразен. Этот оптимизм обеспечивается честностью его религиозной мысли. Танах, еврейская Библия, занимает в стихах Амихая огромное место. Амихай — человек Танаха. Вместе с тем он не употреблял готовых религиозных “истин” и находился в весьма напряженных отношениях с ортодоксией.

Газеты Израиля долгие годы писали о Иегуде Амихае как о национальном символе и наиболее реальном израильском претенденте на Нобелевскую премию. В 1998 году, после девятилетнего молчания, поэт опубликовал в издательстве “Шокен” новый (последний) сборник, переводы из которого и предлагаются вниманию читателя.

В оригинале этот сборник озаглавлен “Патуах — Сагур — Патуах” (буквально: “Открыто — Закрыто — Открыто”). Как пояснял сам автор в одном из интервью, словом “закрыто” здесь обозначена жизнь, а двумя “открыто” — то, что до и после нее. Ниже на обложке изображен обломок еврейского надгробия — камень, на котором начертано краткое “амен”. Камень этот, найденный археологами на месте средневекового еврейского кладбища в Германии (кстати, в Германии Амихай и родился), лежал на рабочем столе поэта. Словом “амен”, пришедшим из священного языка евреев во все языки христианского мира, подчеркивается и подтверждается все — Закрытость и Открытость, Жизнь и Смерть.

Андрей Графов

            
Иегуда Амихай

. . .

Теология, тео... В детстве я знал Тео.
Он был Теодором, как Герцль, но мать кричала: Тео,
вернись, не играй со злыми мальчишками, Тео,
Тео, Боже мой, Боже, Тео...

Пусть Бог будет слеп, и я стану водить Его повсюду
и расскажу, как выглядит все на самом деле.
Пусть Бог будет зряч, но прикроет глаза рукою,
как в детской игре: раз, два, три, иду вас искать...

Пусть Он будет окном в небеса, а мы останемся в доме!
Пусть Он будет дверью, что открывается только наружу!
Но дверь открывается внутрь, и наружу, и внутрь, со свистом,
как ветер, на круги своя, без конца и начала.

. . .

Евреи читают Богу Его Тору,
весь год, по нескольку глав в неделю,
чтобы затянуть время, как Шахерезада.
А к Празднику Торы Бог забывает все,
и можно читать то же самое с начала.

. . .

"Никто не сравнится с Богом, с Господом нашим!"
Так пели мы, пели, но не получали ответа.
"Ты - наш Бог!" - запели мы еще громче,
но Бог не обернулся, не расслышал.
И мы перешли на шепот и упомянули
кое-что очень личное, одну смешную мелочь:
"Ты - Тот, Кому наши отцы воскуряли ладан".

Так мужчина говорит женщине: "Помнишь,
однажды мы купили тебе босоножки,
хлынул дождь, и ты смеялась..." Бог обернулся,
посмотрел и увидел, что евреев больше нет.

. . .

Тяжелая работа - жизнь. Семь лет и еще семь
работал Иаков за Рахиль, любимую свою.
Уже много раз по семь лет работаю я
за любимую свою жизнь, за любимую смерть.

. . .

Родители меня любили
и прятали от меня свое горе.
Они умерли, а мне досталось
все спрятанное горе.
А вдобавок и сам я научился
прятать горе от детей.
Что делать с такими сбереженьями?

"Мы за тобой присмотрим!" -
так говорили родители.
То строго, а то ласково:
"Мы за тобой присмотрим".

"Ты еще научишься!" -
восклицали они в гневе.
Но потом утешали:
"Ты еще научишься".

"Можешь делать все, что хочешь", -
вздыхали, устав спорить.
И - как песня добрых ангелов:
"Ты свободен - делай, что хочешь".

"Но ведь ты и сам не знаешь,
чего ты действительно хочешь.
Ты и сам не знаешь, сынок".

. . .

Клара Бонди
девочек балетным танцам учила
в бомбоубежище просторном,
где хватало места и для войны, и для танцев.
Петер Вольф
в Германии был известным танцором,
а в Иерусалиме стал инспектором мер и весов.
Целыми днями
он сидел в кабинете и сравнивал гирьки,
и ноги его оставались недвижны
под массивным столом.
Если бы он остался в Германии,
то протанцевал бы навстречу своей смерти,
которая терпеливо ждала его в лагерях.
А если бы он жил здесь
несколько тысяч лет, отмеряя меры,
меру милосердия и меру суда,
то, наверное, стал бы Богом.

Когда Иерусалим станцует свой танец,
когда свою меру отмерит Иерусалим,
наступит век грядущий.

				Перевод с иврита А. Графова
				Публикуется с любезного разрешения Ханы Амихай