. . .
Безделушечный мастер работает тонко и трезво.
Совершенство в безделке дается трудом и трудом.
И бренчит в его ранце не маршальский титул маэстро,
а предметы попроще: палитра, блокнот, метроном.
Безделушечный мастер совсем не безделками занят.
Он творенье свое для проверки выносит на свет.
Проверяет на глаз: не сверкнет ли восторга слезами.
Проверяет на слух: зазвенит или, может быть, нет?
Он собой недоволен и правит в работе изъяны:
то акцент переставит, то охры добавит в сурьму,
то бравурное forte заменит на робкое piano...
Вот бессмысленный труд! Он и нужен ему одному.
Но гармонию выверив замысла гибким лекалом,
из властителей мира лишь ей подчинен и не чужд,
он свободен смеяться и видеть великое малым,
и общественный скепсис для личных использовать нужд.
И когда он в отделке безделки достигнет предела,
завершив неразменный на зло и добро сувенир, -
пусть останется черное черным и белое белым.
Что он, в сущности, миру, и что ему, в сущности, мир!
Он работу закончил. Дальнейшее, в общем, известно.
Отодвинут блокнот и уложен в футляр метроном.
И, промыв скипидаром палитру, вздыхает маэстро
и торопится к двери - пока не закрыт гастроном.

  
. . .
Между экватором и полюсом,
а где точнее, не припомню я,
блондинка распустила волосы,
на платье расстегнула молнию,
сказала, видимо, счастливчику
"мур-мур", как ласковая кошечка,
стянула с плеч бретельки лифчика,
на спинку бросила, где кофточка.
Прошлась перед портьеркой шелковой,
в окошко выглянула, голая...
Но тут тихонько что-то щелкнуло,
и стала видимость фиговая.