Дмитрий Воденников Баранов, Долин, я, Шагабутдинов, когда мы все когда-нибудь умрем — мы это не узнаем, не поймем (ведь умирать так стыдно, так обидно), зато, как зайчики, ужасные соседи, мы на трамвае золотом поедем. Сперва помедленней, потом быстрей, быстрей (о мой трамвай, мой вечный Холидэй) — и мимо школы, булочной, детсада — трамвай, которого мне очень надо — трамвай, медведь, голубка, воробей. Уж я-то, думал, я не упаду, но падаю, краснея на лету, в густой трамвай, который всех страшнее, а он, как спичка, чиркнув на мосту, несется, заведенный в пустоту (куда и заглянуть теперь не смею), с конфеткой красной, потной на борту. Но вот еще, что я еще хочу (хоть это никогда не закричу — а позади уже бежит Стромынка): обидно мне, что, падая во тьму, я ничего с собою не возьму — ни синяка, ни сдобы, ни ботинка, ни Знаменку, ни рынок, ни Москву. А я люблю Москву — и вот шадабиду я прямо с Пушки в небеса уйду, с ВДНХ помашет мне Масловский. Но мой трамвай, он выше всех летит, а мне все жаль товарищей моих, и воробьих, и воробьев московских. Ах, если бы и мне ты тоже мог бы дать на час музеи все, все шарики отдать, все праздники, всех белых медведtй — все, что бывает у других людей и что в один стишок не затолкать (ведь даже мне всей правды не сказать), — тогда, ах если бы (иначе я боюсь), тогда Барановым и Долиным клянусь: что без музеев (из последних сил я в них всегда, как сирота, ходил), без этих шариков, которые всегда от нас не улетали никуда — без них без всех — я упаду во тьму и никого с собой не утяну. ТРАМВАЙ
