Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 1998, 2

Документ без названия

 

 

Владислав Дрожащих

КАТОК «СТРАНА СТРИЖЕЙ»

Когда порхнет стрижом вертлявый конькобежец
с мужицкой крепью грубой. — О, льдяный страхобежец
лети белейшим пухом, наилегчайшим духом;
ты — чужеправдец; ты чуженебец.

На память с русской горки до кузницы домчаться.
Сгорают рукавицы, а зипуны дымятся.
Летают полушубки; выглядывают шшуки
из проруби курантской, да! иорданской.

И бьет — двенадцать!

Зеленогубый гул гуляльных щук ярится:
на льдяных циферблатах четверокрылой птицей
ах! в небе — конькобежец; пошло все прахом;
расклеил свой полет на тонкой слюнке страха.

На твердый пруд не шастай, крыластик поселковый.
Со льда сдирает стружку цок васильковый.
Порхают полушалки, цалуй — не жалко!
Стрижовый конькобежец, ты — чуженебец.

Летит когтистый гнет с улыбкой детской
над лялькиной горой и над тибетской,
и ветроломец стриж, и бык зеленогубый —
и ласточкой резвится теплогрудой;

и рот полуоткрыт; и выбилась рубаха;
на плахе звездной соль, соринка страха;
на тверди конькобежец выкрючивает ветви,
резного языка азъ, буки, вбди.

Двунадесятый бег и ветер в поле,
и горловатых бурь кривая воля
ему принадлежат по праву конькобежца,
и правдолюбца, первоснежца.

 

Сергей Шаталов

* * *
По направлению к осени
деревья
начинают припоминать
тень
датского короля
и занесенное снегом
лицо Гамлета.

 

Сергей Полынин

БОЛЕЗНЬ

Не окованный сном, — вот за это я ночь ненавижу!
Кашель мохнатой рукой мое горло трепал.
Будто б Сизиф камень вкатывал в гору,
ставил, чтоб путь воздух сюда позабыл.

И бросало меня!.. Приступ волн расходился не в шутку
Враз окаченный валом, погружался до дна.
А потом меня вверх, к леденеющей туче.
Я дрожал, я тянул ватный снег на себя.
Под спиною, под днищем, в морщинах и складках,
пересоленно-липкий, пенный след простыни...
Света стук, еле слышный, проник от окошка,
серенький, зябкий, — а я и не спал.

 

Ольга Гречко

* * *
Не вдоволь ли карканья — сад под окном,
голодные галки галдят об одном:
мол, им с верхотуры виднее,
как маюсь и корчусь на дне я.

Не звездами — гнездами бедный мой сад
заляпали, воздух рогат, волосат.
И ангелы отягощают,
когда они чревовещают.

Еще бы хоть вороны в древней степи,
еще бы хоть волки — а не на цепи:
дворняжки, любовники, галки...
Про Бога — в их мятой шпаргалке!


ЗОНА ОТДЫХА

Как там, доченька, был буфет?
— Кони пасутся...
— Люди ели, пили, смеялись?
— Я кормила их яблоком...
— Дядя речь говорил, а тетя пела?
— Нет, они не кусаются!..
— Дети в прятки играли с тобой?
— Кони мне головой кивали...

 

Андрей Тавров

ОПЕРА

Одинокая чайка в сером небе с разорванной снежной периной.
Буксир клюет носом у бетонного причала. Скрипит, открываясь,
дверь в рубку. Одинокая чайка.
Она похожа на оперу, одинокая чайка в ярусах, плюше, голосах, с
неповторимой
прядью на белом лице. Одинокая чайка в снегу. Вороватая шайка

воробьев шныряет по столикам пустого кафе. Пирс убегает в море.
Барашки Суламиты гурьбой торопятся к пляжу на звук танго.
Одинокая чайка парит в снежинках. Свободная дева.
Лужи морщит ветер. Одинокая чайка. В неотражающем ничего
просторе
морда коня косит глазом из всех сторон света. От гнева

Агамемнона остался лишь полустертый красный след на краю бокала.
Я встретил тебя там, где тебя не было. Одинокая чайка, похожая
на оперу в ярусах, на волшебную флейту, на край платка из батиста.
Ты напомнила мне ту фотографию, где ты в зашнурованных высоких
ботинках — помнишь? И как сопрано Ла Скала
в красном зеве театра, ты была лишь тем, чем видел тебя дирижер в
простынях поутру. Прибой. Лед зубов за щекой у флейтиста.

Я не посвящу тебе певчих звуков. Чайка сама по себе. Серый
парусник тащится в море.
Ангелов в небе в тот день так никто и не видел.
Мир кончается словом «зря» в чужом разговоре.
Ты придешь меж слезой и улыбкой. Одинокая чайка стоит в просторе.

 

Марианна Цукерник

КАЖДОМУ СВОЕ

Кто в воде,
А кто в гнезде,
Кто нигде,
А кто везде.з

 

Версия для печати