Антон Козлов

ЕСЛИ ДОЛГО СМОТРЕТЬ НА НЕБО

?????

Посмотри, как рыдают мужья, а жены смотрят
на быстрые капли
и их глаза, как раскаленные камни
в жаровне. Мужья же промокли, озябли

На стенах домов оспины от бомбардировок.
Мужья и жены — куклы из разных коробок.
Мужья на берегу, жены им машут из лодок.

Над рекою туман. В руках их белеют платочки.
Все дальше лодки и лица их все нечетче.
Не встретиться им ни на улице ни на почте.

И на пустую площадь утром вместе не выйти
уже никогда — порвались небесные нити.
Пузырится вода дождевая в медном корыте.

В пелене дождя перспектива речной дороги.
Контакты с чужою жизнью оставляют рубцы и ожоги.
Далеко, за рекой, слышен вой пожарной тревоги.

В этих желтых дворах, среди качелей, песочниц
и трансформаторных будок
дождь кончается к вечеру, на исходе двенадцати суток,
и вечернее солнце освещает каждый поступок.

?????

Опять на озеро пришел гулять с собакой
и думал, как томительно здесь время
течет, и несмотря на эту скуку,
его так быстро люди проживают
и так же быстро исчезают. Я недавно
здесь стал свидетелем случайного несчастья.
Здесь мальчик утонул на той неделе.
Не выдержал земного притяженья
и утонул. Его несли на берег,
сбежались люди, встали плотною толпой,
смотрели, но скрывали любопытство.
Как будто каждый силился увидеть
то, что должно постыдным быть и тайным,
и вслух о чем никто не говорит.

Я прочь бежал скорее в глубь поселка,
не в силах вынести позора детской смерти.
Я думал о тебе, о ком еще
в минуты эти мог бы я подумать?
Когда так близко я почувствовал дыханье
иных миров и видел блеск зарницы
иного, ослепительного света,
над скучным озером, над скучными домами.
Я думал о тебе в минуты эти,
что ты одна и есть то оправданье
порочности, непостоянства жизни,
что ты одна сумеешь сохранить,
спасти и сохранить, а если нет,
то все равно, ведь с мыслью о тебе
в назначенный час Икс, тот час не будет страшен,
и даже боль тогда не испугает...

?????

Если долго смотреть на небо, на серое небо в кучевых облаках,
можно увидеть Швецию, узкий берег в балтийских песках.
Можно представить, как волны набегают одна за одной
на дебаркадер, и что ты сидишь рядом со мной.

Что июньский ветер гудит в деревянных пазах
рассохшихся бревен, что небо в твоих глазах,
что и ты сама — из света, и из тепла,
и что жизнь бесконечна, и ангелам нет числа.

?????

Прозрачен дом мой. Слышу каждый шорох —
как кашляет младенец на четвертом,
и как вода журчит в трубе на третьем,
и как храпит на пятом югослав.

Прозрачен дом постройки довоенной.
До кризиса в нем были мастерские.
Одна осталась — швейная, на первом,
и в ней китайцы шьют китайцам брюки.

День сер и вечер скор. Ноябрь месяц.
И по утрам я часто замерзаю.
И иней остается на подушке.
Зачем я здесь? И как я без тебя

теперь живу? Не знаю, так и сяк,
а в общем превращаюсь в обезьяну:
и просыпаюсь с мыслью о тебе,
и засыпаю с мыслью о тебе.

?????

Цивилизация. Белый январский полдень.
На горизонте — небоскребы.
Улицы здесь состоят из двухэтажных домов.
Бензоколонка, разночинная лавка, китайская прачечная.
На углу, прямо напротив моего дома, толпятся негры, они торгуют
марихуаной и кокаином.
Молодые и постарше, в одинаковых кожаных кепках, с золотыми цепками
и с незавязанными на кедах шнурками.
— Братишка, — кричат, — охохо!
А у самих под куртками пистолеты,
чуть что не по ним — убьют, а одного типа в прошлом году просто сбросили
с крыши.

В китайской лавке толпятся у игральных автоматов, орут, хохочут, машут
руками.
“Точно как обезьяны”, — заметил один мой знакомый из Киева.
Он так ничего и не понял — просто у этих негров, как у большинства
бедных людей,
нет души, и смерть для них — тавтология. Они живут,
не задумываясь о последствиях.

Зимой смеркается рано.
В гостиной телевизор мерцает без звука. В окно моей комнаты я вижу
все тех же негров.

Скоро в гости ко мне приходит дружок мой Трипецкий,
бывший флейтист, он теперь шофер лимузина.
В своей огромнейшей куртке
Трипецкий похож на негра,
ручищи его, как грабли,
и негры ему доверяют.

Вместе мы покупаем у негров марихуану и курим, а накурившись смотрим
телевизор.
Здесь все так живут и никто
не попрекает друг друга убогостью нравов.

?????

Сквозь лозы дикого винограда
двести лет без четверти два
показывают стрелки часов ботанического сада.
По выходным, когда голова

болит, я сюда прихожу ограждать решеткой
головную боль и с высоты холма
часами в бинокль рассматриваю сотканный
из дыма и льна

горизонт. Запоминаю оттенки кровель,
антенны, трубы, предметы
в парках, готический профиль
соборов и все приметы,

вплоть до родинки на ее белом теле,
могущие послужить целью при будущем артобстреле.

?????

Концентрация света в пространстве зависит от времени дня,
от сезона, от рваности туч над бескрайней равниной.
Одинокий киргизский наездник, ослабив поводья коня,
смотрит вечером в небо, любуясь закатной картиной,

на пропорцию света и тени. По мере того,
как киргизский наездник в вечернее время въезжает,
забывает он все, помнит только себя одного,
и к ночному пространству кочевничий глаз привыкает.

Ах, куда же он едет? Бескрайни равнины кругом.
Смысл движенья его — не в дороге, но в чем-то другом,
в чем-то, что невозможно по солнцу и звездам разметить.

Ни любовь, ни тревога, но что-то, что спать не дает,
что и ночью, и днем манит песней сирены, зовет,
как бессмертия зов, на который нельзя не ответить.

?????

Наступил декабрь, намело сугробы,
стены покрылись инеем. Чтобы

выйти наружу, нужно одеться.
Декабрь. Замедляет движение сердца,
сводит мышцы и дарит кашель.

Небо как будто невымытый кафель.
Пустыри, новостройки, кооперативы.
Дует ветер.

Вороны крикливы,
населяют в парке деревья-уроды.
Очевидна бессмысленность зимней природы.
В ней человек, как разбившийся авиатор,
попавший в госпиталь, в изолятор.

?????

Слишком долгая улица, одному ее не пройти
и вдвоем не пройти, потому что не по дороге.
И число сторон света уже дошло до шести,
и чумазые дети стоят на каждом пороге.

Слишком вечер теплый, слишком на юг я зашел.
Много беглых людей и в лавках плохих товаров.
Много беглых людей, под халатом у каждого ствол,
все бандиты, а так выдают себя за сыроваров.

Кем бы был я, когда бы родился здесь? Все здесь мое
было б, верно, и было б иное тогда бытие
у меня, если б местным я был. В любой двор заходил
без опаски,
и невеста моя в этой мото сидела б коляске.

Вот моя невеста, мой дом, вот моя страна,
вот моя медресf, вот моя чайхана.
Мое тело мое, мое зренье, мое дыханье,
мой автобус в пустыню, но не мое расписанье.

Слишком ты далеко, что и вспомнить тебя не могу.
Спрячу паспорт в пояс, заверну деньги в фольгу,
спрячу деньги в пояс, в кармане раскрою нож,
слишком вечер долгий и во дворах огни,
слишком вечер долгий и на улицах много мужчин.

?????

Как тесен мир. Америка и та
граничит с азиатами проливом.
Из лесопарка выйти, до моста
рукой дотронуться — там Азия сонливо
из-за елового прищурилась куста.

Нас миллионы, их же тьмы и тьмы!
О Азия! От этакой чумы
не излечиться и классическим балетом,
не то что пушками. И ежели все мы
не убежим, то следующим летом
ходить нам в гражданах Великой Костромы!