Опубликовано в журнале:
«Арион» 1997, №1

Поэзия в зеркале преданий

Из коллекции Юрия Борева

ПОЭЗИЯ В ЗЕРКАЛЕ ПРЕДАНИЙ

Одним из моих учителей был профессор Шамбинаго, которому я бесконечно благодарен за науку и за либеральное отношение к нам, студентам, на экзаменах. Он учил нас пониманию значимости фольклора в жизни культуры, в истории человечества. Я же для себя открыл, что фольклор - это не только устное народное творчество, процветавшее в прошлом или теплящееся сегодня в деревенской глубинке, но и настоящее, бытующее рядом и даже составляющее огромный пласт современной культуры.

Еще в студенческой юности я понял, что существует интеллигентский фольклор - устное творчество интеллигенции, в тоталитарную эпоху составившее целый пласт культуры. И я всю жизнь собирал эти устные рассказы, байки, предания, мифы нового времени, исторические анекдоты (в пушкинском смысле этого слова). Добросовестность требовала от меня записывать и те устные предания, содержание которых не казалось мне достаточно достоверным, и те, которые не вызывали мое сочувствие. Критерием здесь всегда должны быть уровень художественности и исторической убедительности фольклорного материала. Что же касается его достоверности, то она никак не ниже достоверности документов (которые в ХХ веке не раз фальсифицировались).

Кроме того, даже недостоверное и даже расходящееся с историческим фактом предание или исторический анекдот представляют огромную ценность для культуры, потому что, во-первых, они всегда отражают общественное мнение или по крайней мере взгляд существенного слоя интеллигенции на событие, лицо, исторический эпизод, а во-вторых, они, даже расходясь с фактом, часто отражают общественную тенденцию развития: событие могло не произойти по случайности или по случайности произойти не в закономерной форме, на поверхность жизни часто всплывает кажимость, а не сущность явлений, предание же обычно берет именно сущность. Аристотель отличал историка от писателя в пользу последнего (историк говорит о действительно случившемся, писатель - о вероятном): в известном смысле вероятное событие закономернее, сущностнее, существеннее и даже действительнее реально произошедшего.

Поэт всегда средоточие исторического процесса, в его сердце он фокусируется. Однако высокое призвание поэта в наш еще более жестокий, чем пушкинский, век часто опошлялось самими поэтами, в том числе талантливыми и известными. От этого опошлялся и сам талант, и поэзия. С другой стороны, великую ценность для культуры и человечества обретают те, кто оставался и в нашу железную эпоху поэтом в истинном смысле слова - не версификатором, не рифмоплетом, пусть даже виртуозным, а поэтом, то есть личностью, пропускающей вселенную и эпоху через сердце и разум. Говорят, что человечество двигалось от золотого века к бронзовому и от него к железному. Если это так, то ХХ век в литературе более или менее точно повторил это движение, завершив золотой ХIХ век, вошел в серебряный и затем надолго погрузился в железное состояние. Все это отражено в тех преданиях о поэтах и поэзии, которые я собрал и продолжаю собирать, и часть из которых публикуется ниже.

Юрий Борев

Когда пытались давать советы или редактировать стихи Державина, он вопрошал: - Вы хотите, чтобы я переживал свою жизнь по-вашему?

Некрасов написал трогательное стихотворение о том, как мальчик вскочил на запятки кареты покататься, напоролся на коварно забитые владельцем кареты гвозди и погиб. На следующий день после публикации стихотворения гвозди на запятках всех карет были сбиты. Кроме одной. Прохожие забросали ее камнями. Карета остановилась, и из нее вышел Некрасов.

Бунин называл Бальмонта рыжей хризантемой.

У самой эстрады за столиком сидели Борис Савинков и Михаил Кузмин. В противоположном углу кафе два сдвинутых вместе стола занимала шумная компания во главе с Маяковским. На эстраду поднялся Игорь Северянин. Прочел стихи. Словно ему в ответ, Маяковский написал на салфетке:

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй, -

и пустил салфетку по рукам. Кузмин встал из-за столика, поправил золотое пенсне и бросил Маяковскому свое четверостишие:

Дважды два - четыре,

Два плюс три - пять.

Остальное в мире

Нам не надо знать.

Кто-то пошутил:

- Русская поэзия вступила в стадию кофейно-эстрадного бытия!

Маяковский встал и громовым голосом прочитал антивоенные стихи "К ответу". Кто-то крикнул: "Предатель!" Кто-то - "Браво!" Мандельштам спросил: "Маяковский, зачем вы читаете стихи в кафе? Вы же не румынский оркестр!"

Летом 1917 года Осип Мандельштам сказал: "Наши граждане ходят с бантами, как коты".

После Октября дочь Пушкина написала Луначарскому, что она голодает. Луначарский распорядился оказать ей помощь. Однако пока письмо шло к нему, пока оно рассматривалось, пока распоряжение наркомпроса гуляло по кабинетам, дочь Пушкина умерла.

В 1918 году крестьяне села Михайловское вынесли приговор: "На месте сим желательно увековечить память Пушкина помещика нашего и память о революции".

Волошин прятал и спасал красных от белых, белых от красных. Когда у него спрашивали: "К какому крылу вы примыкаете: к красным или к белым?" -, он отвечал: "Я летаю на двух крыльях".

Осип Мандельштам сказал, что акмеизм - это тоска по мировой культуре.

Рассказывал Семен Липкин. Маяковский встретился в Ницце с художником Юрием Анненским и стал уговаривать его вернуться. Тот ответил: "В России сейчас такая обстановка, что я не смогу работать". Маяковский помолчал и сказал: "Я тоже не могу работать. То, что я пишу, давно не стихи".

Ходасевич говорил, что Блок умер не от болезни, не от старости, а от смерти. Видимо, Ходасевич имел в виду, что Блок взглянул в лицо смерти, воспев восставшую смертоносную чернь в "Двенадцати". Взглянул, ужаснулся и умер.

Песня Лебедева-Кумача "Вставай, страна огромная" оказалась плагиатом. Она написана школьным учителем Александром Баде еще во время первой мировой войны. Дочь покойного автора послала текст Лебедеву-Кумачу. Он же, сделав несколько актуализирующих поправок, присвоил текст.

Сталин заподозрил намек на себя в строках Сельвинского:

Родная русская природа,

Она полюбит и урода,

Как птицу, вырастит его.

Сельвинского вызвали с фронта и привезли на заседание Политбюро. Заседание вел Маленков. Он долго добивался от поэта: "Кого вы имели в виду?". Сельвинский, не понимая, чего от него хотят, объяснял прямой и единственный смысл этих стихов: русская природа добра ко всему живому. С резким осуждением творчества поэта выступил Александров. Создалась грозная, чреватая бедой ситуация. Неожиданно непонятно откуда в зале заседания появился Сталин и сказал:

- С Сельвинским следует обращаться бережно: его стихи ценили Бухарин и Троцкий.

В отчаянии Сельвинский закричал:

- Товарищ Сталин, так что же я - в одном лице право-левацкий блок осуществляю?! Я тогда был беспартийный мальчик и вообще не понимал того, что они писали. А ценили меня многие.

Сталину ответ понравился, он сказал:

- Надо спасти Сельвинского.

Маленков, который только что топал на поэта ногами, дружески пожурил его:

- Вот видите, товарищ Сельвинский, что вы наделали?

Сельвинский повеселел:

- Товарищ Сталин сказал, что меня надо спасти!

Все расхохотались.

Генерал армии Алексей Семенович Жидов, много натерпевшись от своей фамилии, не жаловал евреев. Когда его войска отличились при взятии какого-то города и были отмечены в приказе главнокомандующего, то Сталин исправил неблагозвучную фамилию на "Жадов". С тех пор генерал жил и воевал под новым именем. Дочь же его вышла замуж за поэта Семена Гудзенко, принадлежащего к нации, к которой столь несправедливо привязывала генерала его старая фамилия. Отец отказал дочери в своем расположении. Семен шутил: "Женился по расчету, а оказалось - по любви".

Когда в первый раз обсуждали слова Гимна СССР, Сталин сказал, что там еще много недостатков. Михалков начал оправдываться.

- Не заикайтесь, товарищ Михалков, - попросил Сталин.

Михалков целые две недели говорил не заикаясь.

Сталин предложил создателям гимна попросить все, что они хотят.

- Я хотел бы квартиру.

- Хорошо, товарищ Михалков, будет вам квартира.

- А я - машину.

- Хорошо, товарищ Александров. А что хотели бы вы, товарищ Эль-Регистан?

- Я хотел бы получить на память этот красный карандаш, которым великий человек пишет свои резолюции.

Михалков получил квартиру, Александров - машину, Эль-Регистан - красный карандаш...

Регистана и Михалкова называли заслуженными гимнюками Советского Союза.

Берия докладывает Сталину:

- В Корее враг отброшен на пятьдесят километров, взяты пять городов, в Запорожстали задута домна, колхозники Ставрополья собрали хороший урожай, поэт Леонидзе, автор поэм "Детство вождя" и "Отрочество вождя" приступил к написанию новой поэмы "Юность вождя".

- А как у поэта Леонидзе с квартирой?

- По нашим сведениям, у него большая квартира в Тбилиси, дача в Сухуми, дача в Гаграх, домик в Боржоми...

- А как у него с орденами?

- Как нам известно, недавно получил орден Ленина.

- А как с премиями?

- Лауреат Сталинской премии всех степеней.

- Так чего же ему еще от меня нужно?

Алексей Марков написал поэму с таким сюжетом. Вождь узнает о смерти матери, но дни идут, а государственные дела и борьба с врагами народа не отпускают его из столицы на похороны. Наконец на десятый день он шлет телеграмму, разрешающую похороны без него. Поэма произвела впечатление на главного редактора "Октября" Федора Панферова, и он передал ее - как касающуюся личности вождя - на высочайшее рассмотрение. Сталин поэму прочитал и написал синим карандашом: "Поэму сжечь". А красным добавил: "Автора пригреть".

В 1947 году Борис Пастернак сказал: "Среди этого моря лжи люди все же видят честные сны".

В 1949 году к поэту Арсению Тарковскому пришли двое военных и предложили ему поехать с ними. Тарковский поинтересовался, что взять с собой. Гости ответили: ничего - вы скоро вернетесь...

Поэта усадили в черную машину, и она помчалась. Через несколько минут Тарковский оказался в Кремле и его привели в большую комнату, в которую вскоре вошел аккуратный, строгий и заинтересованно-приветливый чиновник. В руках у него была красная папка.

Чиновник изложил свои виды на Тарковского. Вы, мол, известны как хороший переводчик. Мы-де на этот счет наслышаны или, вернее, специально справлялись, где нужно, и получили самые благонадежные характеристики, в том числе и по части умения. Потому к вам и обращаемся. А дело необычное и деликатное, как вы сами поймете. Товарищу Сталину в этом году исполняется семьдесят лет. Мы и решили сделать ему подарок: перевести и издать на русском языке его юношеские стихи.

С этими словами чиновник раскрыл красную папку, где на великолепной плотной бумаге были отпечатаны стихи на грузинском языке и подстрочники на русском (каждое стихотворение и каждый подстрочник - на отдельном листе бумаги).

- Нам важно знать ваше мнение. Посмотрите. Оцените. И переведите. Вопрос еще не согласован на самом верху, но полагаем: нашу инициативу одобрят. Предупреждаем о неразглашении. Все, что нужно для работы, скажите - обеспечим. Денежные условия будут хорошие. Не обидим. Скажите, что вам надо.

Тарковский стал отказываться от оплаты и забот, подчеркивая, что для него и без того высокая честь, и, весьма довольный, что все обернулось не полным худом, уехал к себе домой в той же огромной черной машине и в том же конвойном сопровождении.

Затем раз в неделю ему позванивали и осведомлялись, как нравятся стихи, как он справляется с переводом, не терпит ли в чем нужды и что может способствовать его поэтическим усилиям.

Стихи переводчику - могло ли быть иначе? - нравились. Он ни в чем не нуждался. Работа двигалась.

Вскоре его пригласили в ту же комнату в Кремле, и тот же аккуратный чиновник сказал, что он должен уведомить поэта, что они посоветовались с товарищем Сталиным и вождь выразился в том смысле, что публиковать его юношеские стихи на русском языке не следует, поскольку мероприятие это несвоевременное. У Тарковского была изъята красная папка с грузинскими текстами, подстрочниками и с черновиками переводов. Поэт еще раз был строго предупрежден о неразглашении, и ему была вручена за беспокойство и напрасные труды большая пачка крупных купюр.

Тем история и окончилась. Возможно, у вождя была верная самооценка и даже тайный комплекс творческой неполноценности - ощущение своей поэтической заурядности.

Поэта Суркова, одного из секретарей Союза писателей, называли: "сурковая масса".

В хрущевскую оттепель Алексей Сурков сказал: "Этот Ренессанс надо задавить!"

Во время борьбы с космополитизмом поэт Грибачев выступал с откровенно антисемитскими заявлениями. Примерно через десять лет, после ХХ съезда, на одном из собраний в Союзе писателей ему об этом напомнили. Грибачев заявил, что он не антисемит и доказал это тем, что перевел на русский язык стихотворение одного еврейского поэта. Раскин не заставил себя ждать с эпиграммой:

Наш переводчик не жалел трудов,

Но десять лет назад он был щедрее:

Перевести хотел он всех жидов,

А перевел лишь одного еврея.

Стало известно, что Грибачев и Софронов фривольно проводят время. Эренбург сказал: "Пусть лучше интересуются человеческим, чем человечиной".

Об одном поэте, переводчике с украинского, говорили: он переводит с малороссийского на еще менее российский.

Левик, крупнейший мастер перевода, приступая к любой работе, с опаской говорил: "А что если не получится!".

Эпиграмма на Евгения Евтушенко:

Поэт поэзией своей

Творит всесветную интригу.

Он с разрешения властей

Властям показывает фигу.

Лев Озеров рассказывает. "Пастернак говорил мне: что вы навязываете мне Андрея Вознесенского - не я, а Кирсанов его учитель".

Лев Озеров рассказывает. На вечер было назначено выступление поэтов. Мы целой группой - Антокольский, Вознесенский, я и другие - шли в Политехнический. У самого входа Вознесенский сказал, что он на минуту задержится, и отстал. Начинал вечер Антокольский. В середине его выступления вошел Вознесенский. Расчет сработал: его огромная в те времена популярность вызвала шквал аплодисментов.

Антокольский смешался, прервал чтение стихов, тоска появилась в его глазах.

- Иди выступать, любимец публики! - с этими словами он сошел с трибуны.

В 50-х годах четыре молодых поэта (Евтушенко, Вознесенский, Винокуров и Берестов), ставшие потом известными, отправили свои первые книги Пастернаку, а потом посетили его и спросили, что он думает об их творчестве. Пастернак счел нужным ограничиться несколькими общими принципиальными положениями.

Но один из приехавших был настойчив:

- Что вам больше всего понравилось?

- Неужели вы думаете, что я могу заниматься микрометрией?

Году в 1956-м болгарский поэт Божидар Божилов гостил в Грузии. Возвращался в гостиницу после доброго застолья. У дверей сидел сапожник. Божидар остановился. Приятели-грузины удивились:

- Божидар, что тут интересного? Сапожник как сапожник!

- А может быть, это отец нового Сталина?

Расул Гамзатов сказал: "Сижу в президиуме, а счастья нет в моей измученной душе!"

Поэту Александру Ревичу, отдыхавшему в Коктебеле, литобъединение "Красный ландыш" прислало телеграмму: "Поэту простые советские люди желают успехов в работе и блуде".

Отец Высоцкого на похоронах сына сказал: "Наверное, он был способный: его ценил сам Кобзон".

Чуковский говорил: "Быть подлецом невыгодно".

Светлов говорил: "Занимать деньги следует только у пессимистов. Они заранее знают, что долг им не отдадут".

Светлову в больнице, медсестра:

- Я вижу живого классика!

- Полуживого, - поправил Светлов.

Светлов сказал: "Тюрьма лучше больницы: в тюрьме знаешь свой срок".

Светлов сказал о двух бездарных поэтах, ведущих войну друг с другом: их в поэзии не существует, но они ведут борьбу за несуществование.

Когда Александр Твардовский учился в ИФЛИ, он был уже поэтом, написавшим известную поэму "Страна Муравия". На госэкзаменах по литературе ему достался вопрос: "Поэма Твардовского "Страна Муравия".

Николай Доризо сидел с Твардовским. Они выпивали и разговаривали. Когда уже серьезно выпили, Доризо сказал:

- Александр Трифонович, а ведь вы, наверное, больше прозаик, чем поэт.

- Почему? - возмутился Твардовский.

- Стих ваш логичный, сюжетный, у вас нет любовной лирики.

Твардовский заплакал.

Цековский начальник сказал Твардовскому:

- Мы вам к юбилею собираемся Звезду Героя дать, а вы, видите ли, в психбольнице какого-то диссидента навещаете!

- А разве Героя дают за трусость?

Ахматова увидела в кармане рубахи Евтушенко несколько самопишущих ручек и спросила: "У вас там и зубная щетка есть?"

Как-то поэт Евгений Винокуров посетовал, что его поносил какой-то критик. Ахматова сказала: "Меня Жданов публично блудницей назвал - и то ничего".

Ахматова сказала: "Восьмое марта выдумали импотенты. Как можно вспоминать о женщине один раз в году?!"

Один поэт хвастался, что его переводили Боря Пастернак, Ося Мандельштам, Саша Межиров...

- А Нюшка тебя не переводила?

- Какая Нюшка?

- Ну Ахматова!

Ахматова говорила: "Когда на улице кричат: "Дурак!" - не обязательно оборачиваться".

Антокольский должен был произнести рекомендательную речь на приемной комиссии Союза писателей по поводу кандидатуры Беллы Ахмадулиной. Он встал и сказал:

- Ну это же Белочка, - развел руками и сел.

Ахмадулину приняли.

Глазкова спросили:

- Коля, кто в ХХ веке первый поэт России?

Глазков подумал и сказал:

- Пожалуй, после меня Блок.

Иосиф Бродский сказал: "В жизни общества культура играет роль учителя, а учитель всегда в меньшинстве".

Официозный поэт конца брежневской эпохи лауреат Ленинской премии Егор Исаев, украшавший все тогдашние политико-культурные мероприятия, ныне занят разведением кур. Наконец-то человек занялся добрым и своим делом.





© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте