Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 1997, 1







              Андрей Костин

         . . .
Ни ваше, ни чье, а, простите, мое высочество,
очень личная жизнь, которая обитает
на обычном острове по имени, но без отчества,
где ни чужой души, ни иже с ними, приглашает

твою - как это лучше по-русски? -
тоже очень, с визитом. Короче, к океану.
Действительно, на остров, где плавают медузки.
Им будет хорошо, они там будут пьяны,

играя вечно в прятки, притворяясь,
что нашлись. Будут бегать по кругу
ночей и днем. И засыпать, обнимаясь
с очень моим и лично твоим стремленьем друг к другу.

         . . .
Вид на окно напротив с зеленым торшером
и ребенком, который приклеился лбом к стеклу;
на бабулю внизу, на лавочке, в замшелом
ватнике, с выражением "ох, скоро помру"
на лице; на собаку, лежащую рядом -
себе на уме, но очень уж жаркое лето;
и на толстого в кепке, с отупелым взглядом,
неторопливо разминающего сигарету.

         . . .
Когда все давно улеглись, и ты, полуночник, проверив,
закрыты ли двери, потушив на террасе, в прихожей,
дышишь в форточку, слушаешь шепот деревьев,
звездную тишину и через минуту в нее же
почти беззвучно, плавно себя погружаешь,
с головой в одеяло, один или возле подруги,
и - тепло - еще теплей - горячо - приближаешь
миг, где тебя нет совсем, а есть, глухи, упруги -
в тяжелых ладонях, пальцах, груди, на границе
затылка, щеки с подушкой - удары... В этом -
море пытает раковину, чтоб в ней потом сохраниться
вечным эхом любви. Любимым эхом.

         . . .
Поэзия выцветших парижских крыш -
рисунок мягким карандашным грифелем
в альбоме памяти, и поэтому мнишь
себя давнишним здешним жителем.

Поэзия бульваров и вечерних огней -
струйки дыма от жарящихся каштанов,
корзина со льдом и копошащиеся в ней
морские твари под навесом ресторана.

Поэзия переулков и хрупких утр -
движения рук у мойщика окон,
пена, стекающая по стеклу, - перламутр,
на губах модели мыльный локон.

         . . .
Прости, я сегодня не столько слушаю голос в трубке,
сколько, скорее, пытаюсь увидеть твои глаза.
Благо передо мною - море, почти такая же бирюза,
не говоря - глубина. Я представляю твои губки,

произносящие сейчас какую-нибудь фразу
про погоду. Чем здесь заполнен день?
Палило солнце, меняла очертанья тень.
Под вечер было тихо, я засыпал не сразу.

Ты помнишь ведь, должна, залив, великолепье вида
из окон нашего дома, который нынче пуст.
И в нем все то, что больше не слетит, наверно, с уст:
тот мир, который затонул, как Атлантида.

         . . .
Бесцветная пленка моря, переходящая плавно в воздух,

                            в небо.
Деревья вдоль променада, все больше хвойные породы.
На волнорезе чайки, хотя и не просят хлеба,
кричат, как будто у них постоянно роды.

Наверняка, не местные на пляже, не монегаски.
Краем глаза обидно: красивого тела так мало.
И это стремление к загорелости, к окраске
поверхностно, не убавляет, увы, под кожей сала.

Однако, ветер. Однако, странный ветер здесь для мая.
Уходим, а то просквозит, заболит поясница.

Вот здорово, если б очередная чайка, взлетая,
села не на воду, а на сосну. Но она не садится.



Версия для печати