Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 1996, 4



Валерий Брайнин-Пассек

В.Пьецуху

Бедняжечка Орфей, приятель замогильный,

сегодня совершит волнующий круиз:

о тени вспомнив вновь и смрад автомобильный

глотнув, сойдет с ума и устремится вниз.

Он спустится в метро - в стигийскую воронку -

в приветливую щель обол опустит свой,

он кинется ладье грохочущей вдогонку,

чтоб следующей ждать из тьмы растущий вой,

войдет в нее и с ней - ревущей - канет в затемь.

Орфей, о тех, кого покинул, не жалей,

не сокрушайся, что не все успел сказать им -

не песен кормчих им, а корма поплотней,

но эти же, сойдя в Элизий безуханный,

глядишь - душой одной сливаются с тобой:

блаженна тень - она не требует охраны,

гнушается едой и кладезной водой.

Так вот оно куда вослед за Персефоной

увлек тебя поток летейских рукавов!

Забудь, что наверху оставлен мир зеленый,

не думай ни о чем, не помни никого

и не ищи любви приметы и улики,

на камень опустись и чтиво приготовь -

толпой вокруг тебя милашки-эвридики

облизывают с губ косметику и кровь.

- Привет вам, дурочки. Я той, что посмелее,

наружу выбраться охотно помогу -

а там до смертных ласк очередного змея

пускай себе грешит и пляшет на лугу...

Одумайся, Орфей! Такие средостенья

преодолеть затем, чтоб вывести с собой

лишь ту, что назвалась единственною тенью? -

когда б не ты - ее устроил бы любой.

Певец - ты знаешь все: балдея от щекотки

и требуя от нас лишь глупостей одних,

тебя распотрошат менады-идиотки,

и взятая тобой окажется средь них.

Спеши же, чтоб назад ладья тебя домчала,

не хнычь, покинь земли прекрасное нутро -

еще настанет день, и все начнешь сначала,

еще не раз, не два откроется метро.





Мы в опере. Толпа героям платит.

О страхе пораженья позабыли.

Тоскует абиссинская рабыня

тигрицей в полосатом желтом платье.

Показывать подружке-фараонке

нельзя ни унижение, ни ярость.

Молчит оцепеневший первый ярус,

где мы стоим, зажатые, в сторонке.

Не надо, отпусти меня, Амнерис -

там целый мир, что каждой почкой близок,

там школьницы с глазами одалисок,

там косяки, идущие на нерест.

Не надо мне твоих хитросплетений,

я - номер в окровавленном реестре...

Уймите это дерево в оркестре!

Заткните эту медь на авансцене!

СТАНСЫ

1

Погоды тихой баловень и дамб

угодник, чуден пятистопный ямб.

И верно - редкой рыбе подфартило

доплыть до середины без цезур,

когда для развлеченья местных дур

рыбак подъемлет вялое ветрило.

2

Мы предаем, когда хотим любить,

и вместо ямба к нам готов прибыть

кривой уродец, колченогий дактиль.

Он имитатор страсти, он пошляк,

он грубый фельетонщик, но никак

не разобраться, кто же здесь предатель.

3

Любви-злодейке, дальнему пути,

казенным нарам вышел срок почти,

но боязно увидеть там, за вышкой

широкую страну лесов, полей

и рек. Неволя может быть милей,

чем комсомолка с книжкою под мышкой.

4

О, кто так безутешно одинок,

что, даже видя, заглотнул крючок,

себя позволил вышвырнуть на берег?

Почто лежит покорно на траве?

Почто в его безмозглой голове

туман канад, австралий и америк?

5

Еще не запаршивел старый пруд -

здесь дохнут караси, сазаны мрут,

однако не спешат на сковородки.

Сюда не проникает грязный дождь,

а грозный тамада и красный вождь

здесь ни усов не кажут, ни бородки.

6

Плюнь мне в глаза, и я плевок утру.

Я промотался на чужом пиру,

прокуковал, пробегался по шлюхам,

себя прошляпил. Нынче на току

тетерку за собою не увлеку,

глухарь-бетховен с абсолютным слухом.

7

Мы любим тех, кого хотим предать.

Ты, нежность, в темноте, как вечный тать

приходишь. Ты - находка осязанья,

фосфоресцирующий след лица,

честнейшая улыбка подлеца,

ленивая, зеленая, сазанья.

8

Здесь у тебя уловок - пруд пруди:

Вот розовый живот, а вот груди

серебряное вздутие, вот кроткий

золотошвейный глаз. И невдомек

глядящему, на что дерзнет крючок,

губу минуя и дойдя до глотки.



Версия для печати