Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 1996, 4



Александр Межиров

ЭТА ВСТРЕЧА, МОЖЕТ БЫТЬ, ПОСЛЕДНЯЯ


Очень сытно ужинал. А после

Заводил о том, что духу чужд

Подлый идеал всеобщей пользы,

Низких нужд.

И на праздничном семейном вечере

Продолжал высказываться я

О благополучном, сытом человечестве,

Без меня. С условьем, без меня.

Ну а ты сносила все безропотно,

Слушала внимательно, подробно.

В полночь-заполночь по полкам шарила,

Что-то там варила, жарила.

Если человек кому-то нужен,

Кто-нибудь ему готовит ужин.

Ну, а я тебе не нужен был.

Потрясен инстинктом женским, неразрушенным,

Просто наслаждался ужином,

Просто ел и пил.

Эта встреча, может быть, последняя,

За вокзалом Курским стужа летняя...

Если можешь, проводи, пожалуйста.

Постоим на летнем холоду.

...............

На судьбу свою пожалуйся

За минуту до того, как я уйду.

ДИПТИХ

1.Старая песенка

Невозвращение в пределы Российской

Федерации карается вплоть до высшей

меры с конфискацией имущества...

Из газет, лето 1992 года

В горах Манхэттена, в седом

Дыму-тумане,

Чеченец арендует дом

За мани-мани.

В горах Манхэттена, в дыму -

Тумане белом,

Я предложил сыграть ему

На парабеллум.

И обкатал его дотла.

А он ни слова.

Алла велик! Велик Алла -

Всему основа.

В седых Манхэттенских горах

Играй, покуда

Не превратился в пыль и прах

Беглец-Иуда.

Суров закон моей страны,

Святой и грешной,

Хоть выглядит со стороны

Весьма потешно.

Но не потешно буду я

Подвергнут казни.

Ну, а пока, звезда моя,

Гори, не гасни.

Хозяин дома моего,

Абрак, чеченец,

А я, живущий у него,

Невозвращенец.

2.

Чеченец полудикий - это вы

И ваш бедлам.

Вас погубил катала из Москвы,

Любезный вам.

Два офиса спалил, порушил грант

И отнял дом,

Невозвращенец и не эмигрант

В чужой Содом, -

Российских обездоленных равнин

Мафусаил.

Но высвободился из-под руин

Какой-то пыл..

В чужой стране, без языка, один

Продлю визит

К чеченцу полудикому, а дым

Глаза слезит.


Со школьной, так сказать, скамьи,

Из, в общем, неплохой семьи

Я легкомысленно попал

В гостиничный полуподвал.

Там по сукну катился шар,

И все удар один решал,

Маркер "Герцеговину Флор"

Курил и счет провозглашал.

Перед войной, передо мной,

Величественен и суров,

В перчатке белой, нитяной

Для протирания шаров.

Бомбоубежищем не стал

Гостиничный полуподвал.

Но в зале сделалось темно,

И на зеленое сукно,

На аспид фрейберовских плит

Какой-то черный снег летит.


Умру - придут и разберут

Бильярдный этот стол,

В который вложен весь мой труд,

Который был тяжел.

В нем все мое заключено,

Весь ад моей тоски:

Шесть луз, резина и сукно,

Три аспидных доски.

На нем играли мастера

Митасов и Ашот,

Эмиль закручивал шара,

Который не идет.

Был этот стол и плох и мал,

Название одно,

Но дух Березина слетал

На старое сукно.


Я как-то сразу разочаровался

Почти во всех, - c кем вовремя смывался

С вокзалов, из вагонов и кают,

Из аэропортов и ресторанов,

Где мы конфисковали из карманов

Все то, что просто так не отдают.

Я разочаровался как-то сразу,

И как-то сразу все произошло,

Когда мы обкатали автобазу

В буру и в секу (наше ремесло).

Я как-то сразу. Не мало-помалу,

А весь как есть. Но не в игре, пожалуй,

А в чем-то сопредельном. Заряди,

Сулящую и рабство и свободу,

Тугую, навощенную колоду,

Расчетный день маячит впереди.

Игра - исчадье разума и духа,

Особый род особого недуга, -

И разочароваться в ней нельзя,

Тем более что сыграна не вся...

И пусть игра налево катит кати, -

И разочарованье, как изъятье

Частицы жизни на ее закате, -

И потому невелика беда,

И нету благодатней благодати,

Чем разочароваться навсегда.

Из письма А. Межирова в редакцию

...все время думал о том, что стихи на восьмом десятке неизбежно и особо подвержены законам равнодушной природы - приток воздуха вселенной перекрыт известью. Нет пауз, в которых "ангелы тихо рыдают и плачут о нас".

Всю жизнь я играл, привычно считая выход с одной, а то и с двух колод. Это развивает память. Что с того... Теперь память мне только мешает. И только сводит все к житейским происшествиям... Кратко поясню стихотв<орение> "Умру. Придут и разберут..." <так в письме. - Прим. ред.>.

Николай Иванович Березин (кличка "Бейлис") был, думаю, самый великий <бильярдист>. В 1910 году он играл даже с легендарным Левушкой Зайцевым. Левушка дал ему 20 <очков форы> - и проиграл, дал 15 - и проиграл, дал 10 - и выиграл, но бросил, сказав: "Я с тобой больше играть не буду, у тебя умная игра". Впервые я увидел Николая Ивановича 17 дек<абря> 1945 года. Это был счастливейший день моей жизни. Н.И. играл божественно. Удар, внешне вялый, как бы слабый, но безмерно плотный, винт небывалый, хотя с 35 года у него начала дрожать рука (он потерял 10 очков), но продолжал давать страшные форы и почти не проигрывал. В его игре пели скрипки Моцарта, Вивальди.

Ашот в 70-ые годы играл как никто никогда. Он, слава Богу, жив. Жив Егор Митасов (кличка "Сергей"). Его игра чем-то напоми нает Николая Ивановича. Он, м<ожет> б<ыть>, второй за Березиным во всей истории нового русского бильярда. А вот Эмиль (кличка "Таш кентский") умер. Он был гений. Больше всего я тоскую по Владимиру Симоничу. Обыграть его невозможно. Но он всегда боялся куша <играть на большие деньги. - Прим. ред.>. Он мудрец, поэт. Величайший игрок...

Я только их любил и люблю, этих людей. Все остальное было пустое, пьяное, литераторское. Передайте им, пожалуйста, мой братский привет.

А.М.



Версия для печати