Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Арион 1996, 3

Потрогать небо

Вступительное слово Виктора Санчука



Пантеон

ПОТРОГАТЬ НЕБО

“Молодой человек, совсем еще мальчик, ходил по городу... бормотал стихи размахивал руками водил дружбу с букинистами...

Стояла городская осень, густая в лиловых подтеках синева тяжело лилась сквозь ветхую пестрядь листвы.

Сразу, как перейти Каменный мост, начинались переулки - причудливы были сами их названия: Лаврушинский, Старомонетный.

Мы бродили по городу...

Уже в полной темноте таяли наши белые рубашки.

<...>

Не просохли еще на вечерних мостовых следы наших башмаков, не выветрился еще из комнат запах первых сигарет - запах нашего отрочества...

...Было утро... серая и розовая вода.

Пришел старик, сел рядом, глянул на меня, вытащил бублик, протянул мне половину. Так мы и сидели, не обмолвясь ни словом, бросали голубям крошки.

А на Поварской начинали уже розоветь листья...”

Это написано 17-летним Володей Полетаевым. В 1983 году, спустя 13 лет после его смерти, в Грузии, в издательстве “Мерани” вышла составленная Олегом Чухонцевым книжечка стихов, поэтических переводов, прозаических отрывков. заметок, выдержек из писем и дневников - небольшая книжечка: - все, что он успел написать.

Про стихи Полетаева говорят: “Да, стихи эти безусловно талантливы. Но сильно влияние Пастернака и других... к тому же чувствуется, что написаны они не сегодня. А главное: талантливы они прежде всего постольку, поскольку знаешь, что написаны в 15-17 лет, да еще и мальчиком с такой трагической судьбой...”

Все это именно так!

Все зависит от угла зрения, с каким смотришь на предмет. А под определенным углом важным становится все: и сами стихи, и то, что написаны они в 15 лет, и то, что, написав их, Полетаев в 18 покончил с собой - выбросился из окна старого московского дома под колеса машин на Ленинградском проспекте, и то, как он любил, и то, как жил, и какой была его жизнь. Потому что все это и определяет поэта.

Мир Поэта - вселенная. Внутри нее - масса связочек, ассоциаций, движений и взрывов. Позже, если поэт состоялся, все эти тонкости разберут литературоведы, культурологи, биографы, чтобы определить и вычислить, каким был тот или иной поэт, что было главным в его вселенной. Может быть - “чистые слова”? - тогда таких по терминологии Жирмунского они называют классиками: это Тютчев, Анненский... Витальная подоснова слов? - это Есенин, Рембо... А, может быть, жизнь и слова гармонично сочетались в творчестве - как у Пушкина, или Блока...

Исследовать, повторяю, эти внутренние взаимосвязи - дело литературоведа, то есть ученого, смотрящего на мир отстраненно и именно потому могущего постигать его внутренние законы. Думаю, рассматривать их изнутри было бы не столько нецеломудренно, сколько самоубийственно для творчества.

Разве я знаю, отчего я плачу?

Я только петь и умирать умею.

Не мучь меня: я ничего не значу

И черный хаос в черных снах лелею.

Как он думал, любил, писал, жил?

На эти вопросы есть в стихах Полетаева ответы.

...а жизнь моя была проста

во власти чистого листа,

во власти благостной, во власти

нетерпеливого пера,

в неумолкающем соблазне,

а жизнь моя была щедра.

Зима ворота раскрывала

завороженного двора,

укутанного в одеяло

до самого полуподвала,

и абажура кожура,

оранжевая, проплывала,

и удивленная строка

дрожала в пальцах чудака,

и ускользала за ограду

захолодалая щека,

прижавшаяся к снегопаду,

а жизнь моя была легка...

Часто, когда я читаю написанное Полетаевым, мне становится страшно. Откуда и как этот московский школьник, ходивший в московскую школу и дом пионеров, мог в свои 16-17 лет знать то, что он знал! Потом я вспоминаю, что все страшное уже произошло и теперь больше бояться нечего... Но все-таки: откуда это вспонимание, эта наглая уверенность:

Я не служу сюжетному стиху,

Пусть логики его понятна сила.

Я просто все скажу, как на духу,

О, если б горла у меня хватило...

На самом деле здесь нет никакой наглости. Просто: чтоб “все сказать”, надо все действительно знать. Он и знал. Ниоткуда. Оттуда, откуда растет трава и плывут облака... Знающему тайну не нужно выстраивать сюжетов, хотя овладевать секретами мастерства, конечно, тоже полезно, и для этого можно последовать и за Пастернаком, и за другими.

Его поэтическое воздухоплавание для него очевидно и естественно, как для пешехода - хождение по асфальту. Он даже определенно знает, где начинается и кончается небо. То, в которое он привычно, и совсем не задумываясь над этим, поднимается. Милостиво соблаговолив, он может и с нами поделиться своим знанием и при этом точно укажет место:

Небо начинается с земли,

с лепета последнего былинок,

с огонька случайного вдали,

с желтых Якиманок и Ордынок.

.....................................................

Дождь зарядит с самого утра.

Эта осень на дожди щедра.

Капли расплывутся на стекле. -

Небо возвращается к земле.

Это стихотворение показательно своей концовкой не менее, чем началом. И, конечно, закономерен проделанный в нем, замыкающийся сам на себе словесный круг. Все начальное - конечно. И со спокойной ясностью он отдает себе отчет в том, что его небо существует только в противоположности с асфальтом земли, так же, как жизнь - противоположна смерти, а свобода - страху. Все обязательно существует вместе.

Вот, может быть, самое полетаевское стихотворение:

Свобода, да, о вечная свобода,

свобода жить, свобода умирать,

и белый снег, какая благодать,

с январского повалит небосвода.

А там весна и грохот ледохода,

ручьям и рекам русла выбирать...

Потом страда - спины не разгибать...

Ржи золото, деревьев позолота -

все позади. Уже ноябрь дохнул.

Пригорки листьев вместо листопада,

пустых кустов колючая ограда,

деревьев голых черный караул

и первый снег. Раскрытая тетрадь

белым-бела, как смертная рубаха...

Свобода жить. Свобода жить без страха.

Без страха жить. Без страха умирать...

Полетаев был молод, свободен и искренен, но не само по себе и не столько это делало его Поэтом. Он умел быть разным. Он был нежным, и добрым. Главное - он умел любить. А это дар, может быть, еще и более редкостный, чем дар поэтический.

Вот стихотворение, где юность, любовь, сама жизнь - все как бы сводится в одном:

Кружился снег, стократ воспетый,

кружился медленно и строго,

и под полозьями рассвета

плыла январская дорога.

Неприбранная мостовая

лежала в белом беспорядке,

мучительно напоминая

об ученической тетрадке.

Ах, сколько снега, сколько снега,

какая чистая страница -

пройти, не оставляя следа,

и в пустоту не оступиться.

Ах, детство, детство, мое детство,

мое фарфоровое блюдце,

мне на тебя не наглядеться,

мне до тебя не дотянуться.

Над розовыми фонарями,

над фонарями голубыми

кружился снег, и губы сами

произносили чье-то имя.

Есть еще один, пожалуй самый примечательный момент в творчестве Полетаева Это - одновременно и как причина и как следствие упомянутых любви и легкости: светлость. Просветленность. Постоянное настроение. Переходящее из стихотворения в стихотворение желание пройти, не оставляя следа, не испачкав снега. Не попортить прекрасного Мироздания. Не осквернить. Это - обязательное условие Пути. И если не так, - то никак, то - лучше пустота. А этот путь - самый трудный на свете, и не оступиться на нем, не сорваться в пустоту - куда как трудно. За то идущему по нему и дано, как любому, стоящему высоко, это право видеть открывающуюся взору красоту, и чувствовать ее, и любить.

Был 1970 год. Мне, читающему сегодня эти стихи, было тогда одиннадцать. Поэтому не могу с определенностью судить о тогдашних “серьезных вещах”. Но, кажется, последующее десятилетие - в целом - мало отличалось от первого своего года. Неприятное было время. Плохое. Бывают ли вообще - легкие времена? - тем более для поэта... Сомнительно. Да и в творчестве Полетаева, вовсе не склонного к полито- или культурологии, как и вообще к какой бы то ни было “логии”, за исключением собственно “Логоса”, нет никаких прямых указаний на общественные или иные ситуации. И все-таки... Что-то появляется сбоку, или над ними - обществами... ситуациями: какие-то тени, тревожность:

Он записывает:

“...Умерла Надя Рушева...

Я знал ее вскользь, мельком. Смуглое монгольское лицо, большие глаза в косых разрезах, яркое платье.

Рисунки ее - от кружева, от заставок и виньеток в старых романах.

Быть может еще морозные узоры на стеклах, витиеватые росчерки фигуристов на зеркале катка.

Опустевшее зеркало... На него набрасывают белую простыню, а она все сползает и сползает, открывая пустое стекло...”

Молодость брала свое. Молодость и радостное удивление открывающейся красотой вселенной, в которой все значимо, все бесценно-прекрасно и потому достойно непрекращающегося восторга - будь то далекая звезда в созвездии Девы, или “осторожные колени” девушки. Кажется, все вышесказанное настолько очевидно для Полетаева, что некоторые его стихи, в силу своей прозрачности, уже теряют рифму. Она становится попросту не нужна. Причем это не сознательный поиск формы, не выбор нового пути, а абсолютно естественный отказ от потерявшего свою насущность, необходимость а, значит, ставшего уже помехой, элемента. Так, взлетев, самолет прячем шасси, потому, что в том пространстве, где он оказывается, они теперь могли бы только затруднить его движение вперед.

Сегодня белый плоский теплоход

(над ним зигзаг - реки изображенье)

нам предлагает странствие начать.

...А где-нибудь играют Мендельсона,

и это время выпускных былов

и всяких глупостей. Теперь ведь лето

и можно делать глупости. И окна

распахнуты. И каждое окно -

цветной фонарик. Улицей плывет

чудесный запах булочных, молочных,

кондитерских. До локтя рукава

закатаны. Сливаются кварталы

в зеленое и шумное пятно.

Я, наверное, повторяюсь, но хочется сказать еще раз: радость бытия, восторг перед жизнью не заслоняла для Полетаева серьезности жизни, потому-то, может статься, когда собственно юность стала выдыхаться (“расти мне, кажется, расхотелось” - его запись), а при этом, идти дальше, не солгав, не предав и не оскверняя - было нельзя, он предпочел сорваться.

Да, он был мальчиком, и был мудрым, как старик. И оставался мальчиком. Хорошо это, или плохо? Правильно или нет... Не нам судить. Так было.

Он шел в стихах вслед за Пастернаком, Ахматовой и еще многими. Но это не было подражанием, а только школой - классом-вселенной. А его собственное творчество, пропущенное через призму жизни - первично и прозрачно.

Я не касаюсь здесь переводческой деятельности Владимира Полетаева, которая сама по себе почти столь же значима, как и написанное им самим. Если обратиться к этой теме, то пришлось бы много и подробно, с тщательным знаниме предмета, говорить о яркой и стройной, главное - явной, как само естество - грузинской поэзии, которой так много и совсем не случайно занимался Владимир Полетаев. Кроме того, пришлось бы (на мой взгляд в первую очередь) вернуться к другому поэту, как бы “через голову” Пастернака - к стоящему в определенном смысле “за Пастернаком” - Р.М.Рильке. Все это было бы темой совсем другого, отдельного разговора...

Что же еще остается сказать об этом московском подростке - нет, уже юноше - на рубеже 60-х и 70-х годов... Позволю себе последнюю цитату:

“Люди живут в окнах. Каждое окно - цветной фонарик, ввечеру фонари загораются, и видно, как внутри ужинают... целуются.

Город - много окон, поставленных друг на друга.

...А жить хочется в нем легко и мудро, жить, как светится вечером окно во флигеле, забившемся в угол двора”.

Иногда вспоминайте это, проходя по тем самым Лаврушинским и Кривомонетным...

Виктор Санчук

ВЛАДИМИР ПОЛЕТАЕВ

* * *

 

...когда приметы листопада

закопошатся там и сям,

когда незваная прохлада

уже бежит по волосам,

когда над городом упорно

играет черная валторна,

и на развалинах жары

пируют старые дворы,

и розовая Поварская,

заученная наизусть,

закружится, а я смеюсь,

я рук твоих не выпускаю.

И не доделаны дела,

а ты проста и весела...

Вот небо хлынуло потоком

и нам загородило путь,

и так легко егоп отрогать -

лишь стоит руку протянуть.

 

* *

Ну что ты? Видишь, мир господень

сегодня снова беззаботен,

а улицами - листопад

и у него такие струи,

и у него такие струны,

такую музыку струят!

А где-нибудь в Замоскворечье

найдется двор, найдется вечер,

найдутся нежные слова,

смывающие все заботы.

Свет расплывется, голова

закружится... Ну, что ты? Что ты?

 

* * *

Костры бульварами, костры...

За облака, неуловимы,

развалы вянущей листвы

уходят голубиным дымом.

Раскидывая рукава,

горят корявые лсова,

школярские мои тетради

и воздыханий кружева,

окурки в розовой помаде;

законов, списанных в расход,

горят параграфы и графы.

И кто, законник, разберет,

виновны были или правы...

В распахнутые по края

врата осеннего пространства

уходит горькая струя

прекрасного непостоянства.

 

* * *

Витала осень вдалеке

перепелиным пересвистом,

последним велосипедистом,

растаявшим в березняке.

И вдруг она предстала нам

заваленным листвой и хламом

осыпавшемся божьим храмом

с крапивами по куполам.

 

* * *

Сентябрь желто-лилов

в преддверье листопада,

и ветер у ограды

свистит как птицелов.

И сторож по утрам,

попивши и поевши,

за гривенник приезжих

пускает в божий храм.

А в храме полумгла -

по крохам храм растаскан,

и пахнет алебастром,

и дует из угла.

Века, века, века,

когда-то всё когда-то,

и вечно Пантократор,

суровый Пантократор -

взывает с потолка.

Листва скользит с дерев

и оседает в воду -

как будто позолота

сползает с куполов.

 

* * *

Глаза ладонью закрываю,

Иду по свету наугад...

В Тбилиси, верно, листопад.

Морщинистая и сырая

Листва платанов и чинар

Срывается на тротуар,

Холодным пламенем играя...

А у меня продрогший двор

Чехлами белыми закутан.

В больших подъездах, как в закутах,

Подростков поздний разговор.

О, матерей смешные пени,

Простуда, кашель горловой.

Мигает лампоочка -

и тени

Качаются над головой...

Подросткам будут снится тропы

К вершинам гор, снегов броня.

А мне - Галактиона строфы

И бег волшебного коня.

 

* * *

...живу по горло в январе,

в неслыханном его затишье,

и шарканье в парадном слышу,

и чей-то кашель во дворе.

Запоминаю каждый шорох,

оглядываюсь на бегу,

а над рекой дымится город

в тяжелом елочном снегу.

А там, за выгибом реки,

уже темнеют переулки -

озябшие особняки,

как музыкальные шкатулки.

 

* * *

...оно написано лиловым,

оно еще не стало словом,

случайный выдох или вдох,

прозреньем поднятый врасплох.

Оно возникло как разгадка

того, о чем давным-давно

шептала детская кроватка

и лампы желтое пятно.

А как потом бывало сладко,

когда лукавая тетрадка

смежит лукавые глаза,

когда погаснут голоса

божественного беспорядка...

 

* * *

Февраль сверкающий, хрустальный,

веселый, ветреный февраль.

Легко всплывала над устами

дыханья белая спираль.

И по спирали, по спирали

слова лукавые всплывали -

подобье мыльных пузырей.

и плавали вдоль фонарей

и фонарей не задевали.

Ты говорила: не хочу,

и вырывалась, и смеялась,

и снова к моему плечу,

заплаканная, прижималась...

 

* * *

Широко распахнуты врата

околоокраенного рынка.

Вот зевнула глиняная крынка

и стоит, не закрывая рта.

Яблоки надели камилавки,

рыбины в чешуйчатой броне,

окорок заводитна прилавке

песенку, рожденную во сне.

Питер Пауль, Бахусу подобен,

спит на бочке - так заведено -

и гудит в художницкой утробе

красное молдавское вино.

 

МАРТ

(из Т.Чиладзе)

 

Смущался март, испытывая страх

Коснуться снега голыми ступнями,

И снежный замок таял на глазах,

Обобранный, опустошенный нами.

Снег повисал на крестовинах рам,

На деревах - рубахами сырыми,

Цветные пятна зябнущих реклам

Дрожали разбегаясь мостовыми.

Глядит малыш, дыханье затая,

На леденцы блестящие - как сладко!

На старой карусели бытия

Звонит и скачет новая лошадка.

О, щедрый март, поют колокола.

Клубится запах пасхи и крахмала, -

Надежды терпеливая игла

Надщорванное сердце залатала.

Приемля белизну и синеву,

Дивится очарованное око.

О, щедрый март, я сызнова живу,

Не ведая дарованного срока.

 

* * *

Вот это пруд, а вот сторожка,

а это я с тобой иду,

иду по вымокшим дорожкам

в больничном вымокшем саду.

Не бойся девочка, не надо,

нас не оставит никогда,

ни бормотанье листопада,

ни эта серая вода.

Холодных облаков движенье,

неровный голубой проем -

все это только подтвержденье,

что никогда мы не умрем...

 

* * *

...но вы забыли, что в итоге

стихи становятся травой,

обочиною у дороги,

да облаком над головой.

И мы уходим без оглядки

в неведенье и пустоту,

когда нам давние загадки

разгадывать невмоготу...

А ветер длинными руками

раскачивает дерева,

и листья кружатся над нами

и превращаются в слова...

 



Версия для печати