Евгений Евтушенко

ДВА ВЕЛОСИПЕДА

Что сигналили вспышками

велосипедные спицы

всем далеким планетам

с тропы в изумленном лесу?

Что подумали бабочки,

чуть не разбившись о лица?

Что с утра загадали педали,

с травы собирая росу?

Что летящие по ветру девичьи волосы пели

под шипение шин по тропе,

и под пение птах?

Что там делают два заплутавшие велосипеда,

на боку отдыхая

в подглядывающих цветах?

 

 

и молочные сестры-березыньки

шепчутся простоволосо,

и, как будто бы сдвоенная душа,

двух нежнейше обнявшихся велосипедов колеса

продолжают вращаться,

о воздух смущенный шурша.

И уходит на цыпочках в чащу

медведь косолапый,

увидав, что за игры сейчас

эти двое в траве завели,

и в звонок на руле

забираются самой тишайшею сапой

муравьи,

словно рыжие крошечные звонари.

Это ты,

это я,

только под именами другими

ненасытно прижались к земле

и — щекою к щеке,

будто мы от планеты себе островок отрубили

и упали друг в друга

на этом ромашковом островке.

И когда нас не будет —

любовь нам придумает

каждому новое имя,

и мы въедем на велосипедах не в смерть,

а в иное совсем бытие,

снова ты,

снова я,

только под именами другими,

и прижмемся к земле,

и земля не отпустит с нее.

 

. . .

Само упало яблоко с небес,

или в траву его подбросил бес?

 

А может, ангел сбил крылом с ветвей,

или столкнул руладой соловей?

 

Ударился о землю нежный бок

и брызнул из него шипящий сок.

 

Прося меня: «Скорее подбери...» —

чуть зазвенели зернышки внутри.

 

Светясь, лежало яблоко в росе

и не хотело быть оно, как все,

и отдыхало телом и душой,

как малая планета на большой.

 

А в трещину его, ничуть не зла,

оса так вожделеюще вползла,

и, яблоко качая на весу,

с ним вместе внес я в комнату осу.

 

И, вылетев из яблока, оса

на разные запела голоса,

как будто золотинка жизни той,

где жало неразлучно с красотой.

 

Но чем больнее времени укус,

тем вечность обольстительней на вкус.

 

ТРИ ФИГУРКИ

По петрозаводскому перрону,

зыбкому, как будто бы парому,

шла моя любимая с детьми.

Дети с ней почти бежали рядом,

и меня упрашивали взглядом:

«Папа, ты на поезд нас возьми...»

 

Что-то в тебе стало от солдатки.

Все разлуки, словно игры в прятки.

Вдруг потом друг друга не найти?

Женщины в душе всегда готовы

молча перейти из жен во вдовы,

потому их так пронзают зовы

железнодорожного пути.

 

На перроне, став почти у края,

три фигурки уменьшались, тая.

Три фигурки — вся моя семья.

Монументы — мусор, как окурки.

Что осталось? Только три фигурки —

родина предсмертная моя.

 

ГДЕ ДОРОГА ДОМОЙ?

По Америке столь многодетной,

но строго диетной,

где ни яблок моченых,

ни хрустких соленых груздей,

я веду «кадиллак»,

а со мною мой сын шестилетний —

к пятилетней возлюбленной

сына везу на «birthday».

Заблудилась машина моя.

Все вокруг до испуга похоже.

И жестоко пророчит

сынишка рассерженный мой:

«Знаешь, папа,

с тобой может что-то случиться похуже.

Ты однажды возьмешь

и забудешь дорогу домой».

Суеверно я вздрогнул,

задумался ошеломленно.

Что ты сделал со мною,

пророчеством не пожалев?

«Где дорога домой?»

себя спрашивали миллионы

под крестами в Стамбуле,

в Шанхае,

на кладбище Сен-Женевьев.

Несвобода уродкой была,

и свобода у нас изуродованная.

Лишь бесчестье богатства,

да глупая честная нищета.

Страшны выбор —

безденежье или безродинье.

Где Россия?

Прикончена бывшая.

Новая не начата.

Все надеялся я,

что нахапаются,

наиграются.

А они зарвались.

Никакой им не нужен поэт.

Происходит

выдавливание

в эмиграцию.

Но поэзия — воздух души.

Эмиграции воздуха нет.

Я тот воздух России,

который по свету кочует,

и ночует,

порой неуверенный —

что за страна,

но, как только отраву почует,

себя он врачует

тем, что пахнет,

как будто с лесной земляникой стога.

Мой двойник шестилетний,

за маму и папу болельщик,

мирильщик,

я запутал себя и тебя.

Но моя ли, и только, вина?

Мир запутался тоже.

Дорогу домой так отчаянно в мире он ищет,

и не может найти,

а не только Россия одна.

Петербург никогда не вернется в другой Петербург —

Александра Сергеича,

как в Париж Д'Артаньяна —

макдональдсовый Париж.

«Где дорога домой?» —

слышу я голоса над планетою,

тлеющей

и от пепла идей,

и от стольких других пепелищ.

Я дорогу домой

по кусочкам в себе раздобуду.

Я сложу их в одно.

За отца не пугайся,

наследник запутанный мной.

Не забуду дорогу домой.

Я иначе собою не буду,

потому что для стольких

я тоже — дорога домой.

 

. . .

Всех, кто мне душу расколошматили,

к чортовой матери,

к чортовой матери.

Буду по северным кочкам,

лесочкам

душу мою

собирать по кусочкам.

И у аленушкиного болотца

может, срастется,

может, срастется...

1965 — 95